EmperorJoker

Для того, чтобы свидетельствовать против Артура, на суд вызываются: социальный работник Дебра Кейн (Шарон Вашингтон), вслух читающая дневник бывшего подопечного; мать-одиночка Софи Дюмон (Зази Битц), не только подчеркивающая, что на самом деле видела Флека лишь пару раз, но и выдающая его удручающий психологический портрет со слов его матери; наконец, бывший коллега обвиняемого, карлик Гари Паддлс (Ли Гилл), которого он пощадил. В ходе довольно занудных разбирательств, не добавляющих к центральному образу ничего нового, Артур увольняет своего адвоката и, нанеся грим и надев красный костюм, начинает представлять себя сам. Казалось бы, вот оно, шоу: Джокер-адвокат, защищающий Джокера-обвиняемого, выигрышный материал! Но нет, ничего подобного тоже не наблюдается: пытающийся вернуться к звездной роли Флек недостаточно агрессивен, недостаточно неистов, совершенно не остроумен и, по большому счету, не знает, что делать. Совершить что-либо имеющее значение – например, расквасить судье молотком голову, – он может опять же лишь в фантазиях. Экспромт не получается, чудо не происходит. Вряд ли автор “Мальчишника в Вегасе” забыл, как писать комедию, – в данном случае он просто не захотел ее писать.
Пожалуй, самый яркий момент этой части картины – Флек, отбивающий чечетку, когда играющая на пианино и поющая “Gonna Build a Mountain” Лесли Брикусса и Энтони Ньюли Ли делает небольшой перерыв. Хоакин учился это делать еще в 8 лет, однако для полноценного мюзикла требовался очень серьезный тренинг, поскольку свой подход режиссер характеризовал так: “Никаких CGI, никаких замен лица, никаких дублеров для этого парня”. Актер месяцами по два часа в день занимался с хореографом Майклом Арнольдом, “и затем в фильме это примерно 27 секунд. Но, конечно, это очень сложно”. Арнольд показал Фениксу экспертную “стойку на пальцах” – балансирование на кончиках пальцев ног, тот поначалу побаивался сломать щиколотку, однако потом обнаружил, что может это делать. Во время съемок сцены он не выдержал: “Думаю, это была просто энергия от наблюдения за Стефани, как вены вздувались на ее шее, когда она кричала. Я думал: “Что ж, я должен попытаться сделать это в фильме, даже если я упаду”. Так что я встал на них. И я не мог поверить, что я сделал это. Нас со Стефани просто подхватил дух”.
Хоть в зале суда Артур ничего эдакого не устроил, в “Аркэме” его ждет суровая расплата: он позволил себе в прямом эфире оскорбления в адрес охраны, и для Салливана, которому очень не по душе воспрявший духом пациент и его растущее влияние на остальных, это становится последней каплей. Флека бьют, а то, что происходит дальше, не показывается, но доступно подразумевается. Когда же Артура пытается поддержать его товарищ, молодой Рики Мелин (Джейкоб Лофленд), Джеки убивает его, задушив. Присмиревший Флек, который это не видел, но очень хорошо слышал, символически вспоминает, как смывал клоунский грим после своих первых убийств.

Филлипс поясняет, что именно это становится для героя поворотным пунктом: “Он осознавал, что все так испорчено, оно никогда не изменится, и единственный путь исправить это – сжечь все это. Когда же эти охранники убивают этого парня в больнице, он понимает, что наносить грим, переодеваться – это ничего не меняет. В определенном смысле он принимает факт, что он всегда был Артуром Флеком; он никогда не был тем, что ему навязали, этой идеей, которую жители Готэма возложили на него, которую он представлял. Он невольный символ. Эта роль была навязана ему, и он не хочет больше жить как фальшивка – он хочет быть тем, кто он есть”.
Если воспринимать этот момент действительно как поворотный, то он только лишний раз подчеркивает, насколько центральный персонаж “Безумия” далек от Джокеровской природы. Если что и было у Артура первого фильма общее с Клоуном – Принцем Преступного Мира в его многочисленных инкарнациях, так это почти полное равнодушие к судьбе ближнего – типичная черта психопата, но не сумасшедшего. Гнева и ярости у Флека было не так много, как иммунитета к чужой боли, и раскаяния он не знал. Если б на него повлияла смерть Ли, это еще можно было бы понять; если б, скажем, она погибла от полицейской пули, пытаясь вызволить любимого, и он в результате отрекся от Джокера и всего с ним связанного, в этом была б четкая закономерность. Но то, что так резко измениться героя заставила смерть Рики, который до того ничего такого уж для него не значил, выглядит крайне неубедительно.
На следующий день в зале суда Артур кается, признает все свои преступления (и добавляет к ним убийство матери), отвергает роль Джокера и подтверждает слова делом: даже когда происходит взрыв и фанаты пытаются вернуть ему свободу, он убегает от них. Отрекается он – отрекаются и от него: Ли уходит, намекнув, что наврала про беременность. Для Флека это конец всего, а после возвращения в психушку – и конец жизни.
“Эта идея в том, что, когда кто-то становится иконой, мы многого ждем от этой личности как группа, как общество, как медиа и прочее, – поясняет режиссер. – Мы много ждем от этой личности, и, может быть, ожидания не оправдаются. И потом, что случается в сценарии наихудшего случая, если ты наконец находишь любовь в своей жизни или ты думаешь, что находишь, то эта личность любит персонажа, которого ты представляешь, не человека, которым ты являешься”.
После выхода “Джокера” Филлипс удивлялся тому факту, что многие сочли его провокатором. Он думал, что снял ленту о недостатке сочувствия в мире, показывающую насилие очень ответственно: “В большинстве фильмов они вытаскивают 42 разных ствола и убивают сотни людей. В моей картине умирает шесть человек. Но то, что я сделал, чувствуется слишком реальным. И ты думаешь: “Не в этом ли смысл? Не хороша ли затея показать в реальном мире последствия того, что делает пистолет?” Тодда обвинили в романтизации инцелов (неспособных найти свою половинку людей, часто с враждебными тенденциями), а он даже не знал такого слова. Его намного больше интересовало влияние Артура на Готэм в первом фильме и особенно во втором, где отражена массовая истерия реального мира: “Посмотрите на свежие президентские дебаты: есть часы с обратным отсчетом и эти гладиаторские графики. Или возьмите процесс Джонни Деппа и Эмбер Херд. Сейчас все просто трактуется как развлечение, и есть нечто грустное и тревожное в этом”. Автор проводит параллели и с Трампом: этот человек говорит и делает то, что хочет, и куче людей это по душе. Казалось бы, сатанинский шутник должен если не грабить банки, то уж точно купаться в обожании толпы, вылепливая из нее послушную армию. Однако Филлипсу такой вариант принципиально не по душе, поэтому он уводит своего героя с многообещающего пути, оставляя его ни с чем – без цели, без любви и без жизни.

(Эпизодические роли в ленте исполнили: Кен Леунг (Виктор Лиу), Билл Смитрович (Херман Ротвекс), Альфред Рубин Томпсон (Эрни Буллок), Грегг Дэниел (учитель музыки), Мак Брандт (охранник в “Аркэме” № 1), Джордж Кэрролл (охранник в “Аркэме” № 2), Джон Лэси (охранник в “Аркэме” № 3), Тим Диллон (охранник в “Аркэме” № 4), Уэйн Дехарт (пациент № 1), Трой Фромин (пациент № 2), Эйджи Киркланд (пациент № 3), Терренс Полайт (пациент № 4), Джимми Уокер-младший (пациент № 5), Тони Уилсон (пациент № 6), Джун Кэррил (Луиз Битти), Дон Макманус (продюсер Пэдди Майерса), Г. Л. Маккуири (главный судебный исполнитель), Анджела Д. Уотсон (старшина присяжных), Мерфи Гайер (священник), Карсон Хиггинс (младший помощник), Гэттлин Гриффит (водитель Джокера), Хадсон Оз (двойник Джокера), Рэй Ликинс (отец жертвы), Уилл Ропп (фанат Джокера № 1), Эштон Мойо (фанат Джокера № 2), Эмилио Рохас (фанат Джокера № 3), Джо Спинни (полицейский эскорт), Ричард Бассер (дополнительный охранник № 1), Брайан Донахью (дополнительный охранник № 2), Майк Хьюстон (дополнительный охранник № 3), Джесс Кинг (дополнительный охранник № 4), Джимми Смагула (дополнительный охранник № 5), Стивен Стэнтон (Стэн Л. Брукс), Мартин Килдейр (ведущий новостей), Лори Дон (репортер № 1), Стивен Гринфилд (репортер № 2), Доминик Уильямс-Блэр (репортер № 3), Барри Бондер (репортер № 4), Кайла Шарв Бейкер (певец № 1), Эшли Левин (певец № 2), Селеста Батлер (певец № 3), Алекс Уэсли Смит (пианист).)
Известно, что Филлипс отказался устраивать тестовые просмотры своего нового творения: он настоял, чтобы премьера второй части, как и первой, состоялась на Венецианском кинофестивале (81-м, 4 сентября 2024 г.; фильм претендовал на “Золотого льва” и получил премию “Premio Soundtrack Stars Award”), хоть боссы “Уорнер” были, по слухам, против. Известно, что давний соучастник Тодда Брэдли Купер к этому проекту интереса не проявил, что с учетом его проверенного коммерческого нюха тоже должно было стать тревожным звонком. Джефф Голдстейн, президент студии по внутренней дистрибуции, почесав голову после провального выхода картины в американский прокат, попробовал пояснить происшедшее тем, что сиквел глубже нырнул в болезнь разума и что часть целевой аудитории (то есть мужчин) негативно отреагировала на появление такой Харлин, – в общем, сказать ему было особо нечего. Говорят, после просмотра готовой ленты Феникс и Гага не знали, что сказать, и избегали ответа на вопрос: это ли они ожидали увидеть? Говорят, что во время стартового уикэнда Филлипс закрылся у себя на ранчо. Так или иначе, для “Уорнер Бразерс” получилось бедствие уровня “Скорости-2”: после недавней череды DC-пролетов (а это все их кинокомиксы после “The Batman”) компании срочно требовался хит, а теперь опять непонятно, что делать дальше, и вся надежда на “Супермена” Ганна. С учетом солидного бюджета и щедрых гонораров (20 млн. долларов Фениксу, столько же Филлипсу и 12 миллионов для Леди Гаги) второй “Джокер” обязан заработать более 450 млн. долларов, а уже сейчас понятно, что это нереально.
Тот факт, что публика дала “Безумию на двоих” очень низкую оценку и подтвердила ее долларом, развязал руки критикам. Они не то чтобы топтали фильм ногами: отмечали высокий постановочный класс продукции, профессиональные руки оператора Лоуренса Шера (источником визуального вдохновения для него был “От всего сердца” Копполы), художника-декоратора Марка Фридберга и художницы по костюмам Арианны Филлипс. Феникса в основном хвалили, некоторые даже утверждали, что тут он получше, чем раньше, потому что значительно меньше раздражающего смеха; другие называли исполнение актера однотонным, а его самого не очень подходящим для мюзикла, даже столь необычного. Леди Гага заслужила определенное количество похвал: Робби Коллин из “The Daily Telegraph” признал ее магнетической, а Питер Брэдшоу из “The Guardian” оценил привнесенную ею в роль “хитрую и манипулятивную злость”. Ее сочли “секретным оружием” ленты, но при этом использованным очень ограниченно, без максимального применения ее энергии и музыкальных талантов, – досадно упущенной возможностью.
Если по чему и проехались почти все, так это по сценарию и общему драматургическому построению. Топчущийся на месте или же бродящий кругами, скучный и однообразный сюжет, неопределенность с жанром (нестандартный полулюбительский мюзикл или довольно типичная и не очень интересная тюремно-судебная драма), весьма скудное экранное время, которое главные герои проводят вместе (особенно в реальном мире), – совсем неоправданными подобные замечания, увы, назвать нельзя. Наиболее радикальные рецензенты назвали 138-минутное кино еще более безрадостным, чем первое, оставляющим зрителя абсолютно без всего, что он еще мог хотеть, и попросту снятым непонятно для кого (но фраза о том, что его загробный нигилизм оставляет позади Зака Снайдера, радует). С другой стороны, Пит Хэммонд из “Deadline Hollywood” счел “Безумие” “блестящим”, Джеффри Макнэб из “Independent” – “изобретательным” и “глубоко тревожным”, а Уильям Биббьяни из “TheWrap” – “самым интересным фильмом об Артуре Флеке. Он искренне немного отважен, искренне немного вызывающ и искренне немного искренен”. Фильм получил награду “Astra Midseason Movie Award” (как самое ожидаемое кино второй половины 2024-го) и номинации на премии “Golden Trailer Award” (лучший триллер, музыка, графика) и “The Queerties” (следующая большая вещь).

“Безумие на двоих” принципиально не могло быть принято широким зрителем, потому что оно прямым текстом говорит то, на что фильм-предшественник намекал: это НЕ ТОТ Джокер. Первая лента, в принципе, по-своему не оставляла в этом сомнений (по крайней мере, для хорошо знающих персонажа и его богатую историю), однако те, кому пришлись по вкусу или идея (не то чтобы совсем оригинальная, но всегда актуальная), или исполнение (не безупречное, но смелое и самоотверженное), могли тихо надеяться, что Артур станет ТЕМ САМЫМ. А теперь нет ни надежд, ни сомнений: не станет. Это не тот Джокер. Не Великий и Ужасный, не агент хаоса и не Клоун – Принц Преступного Мира. Артур никогда не будет сражаться с Бэтменом. Он умрет на полу “Аркэма” под свои же собственные слова о том, “что заслужил”, истечет кровью, став жертвой другого, более агрессивного молодого психопата (Коннор Сторри), который, скорее всего, присвоит его кличку, частично философию, смех и улыбку (он, кажется, начинает вырезать ее у себя на лице). Он, возможно, и станет тем самым (режиссер это не подтверждает), только кино о нем будут снимать уже другие люди, не Филлипс с Фениксом – это герой не их романа.
Можно долго размышлять о том, достойны ли отношения этих Джокера и Харли знакомого термина “безумная любовь”. Да и вообще можно ли это назвать отношениями: в реальном мире между ними происходит всего очень немного. Он ее можно сказать любит, но любит от безнадеги, как лучик света в темном царстве, тянется к ней, несмотря на всю ее ложь. К ней понятие “любовь” намного менее применимо: есть увлечение, обожание, до некоторой степени фанатизм, но только очень уж они хитрые, расчетливые, манипулятивные. Можно легко сделать вывод, что Ли интересует не Артур, а Джокер, но, если копнуть глубже, даже это не совсем то. Она принимает Джокеровскую философию на словах (они у нее, как известно, лживы), но не на деле, уж точно не собирается становиться убийцей и следовать за Флеком в камеру смертника. Она демонстративно позирует на его процессе, делает их так сказать связь всеобщим достоянием, а после его смерти наверняка напишет об их “романе” книгу или, еще лучше, объявит себя матерью ребенка пророка-мученика (даже если она наврала про беременность, это дело поправимое, тут у нее проблем не возникнет) и присвоит себе маленький культ вокруг его персоны. Ей не нужен Артур, ей даже не нужен именно Джокер – ей нужна звезда, чтобы воспарить к славе самой, просто Флек со своим багажом оказался уж очень легкой мишенью со всех сторон: не надо быть гениальным психиатром, чтобы сообразить, как именно к нему подъехать. Поэтому Ли так резко реагирует, когда Артур кается, отвергая роль Джокера и с ней звездный статус: идол развенчан, о нем забудут сразу после смерти, а это не то, на что она рассчитывала. Она-то от раскаяний далека (с подходом “Вру я – ну и что, все врут”), и казнь Флека ей очень подходила (неслучайно она спровоцировала его отказаться от адвоката, с которой у него был хоть какой-то минимальный шанс), но только на пике его славы. А так ей испортили всю малину, теперь придется искать новый объект и начинать все сначала.

На подобном фоне история классической Харли Квинн кажется как никогда глубоко человечной: она начинала как мечтающая о славе карьеристка, использующая психиатрические знания, чтобы подобраться к знаменитому пациенту, а пришла к самоотверженной любви к самой черной и загубленной душе из всех возможных. Не говоря уж о тех вариантах, где ей удавалось в этой самой проклятой душе пробудить подобие взаимности, как в не совсем заслуженно разруганном “Отряде Самоубийц”. Ли “Безумия”, желающая любой ценой стать тем же, чем Шер для Сонни и Нэнси для Сида, ни на что подобное неспособна и вряд ли может двигаться вперед хоть в каком-то направлении. Харли Пола Дини любит несчастного человека, которого в хохочущем монстре не видит никто, кроме нее; Харли Филлипса такой человек даром не нужен. Итог: чего в “Безумии на двоих” нет точно, так это обещанной и громко разрекламированной смертоносной безумной любви. Не смертоносная (ее даже не назовешь опасной), не безумная и, в принципе, не любовь. Мужские доверчивость и беспомощность и женские коварство и подлость в наличии, но Джокер плюс Харли – это как бы не совсем оно.
Нельзя не отметить, что “Безумие на двоих” получилось в каком-то смысле противоядием, антидотом от фильма-предшественника. Первый “Джокер” был бомбой, смелой настолько, чтобы, тонко настраивая зрителя на восприятие безумного убийцы, при этом намекать, что его действия – это радикальный, но, возможно, и оправданный ответ на все то, что жизнь-жестянка – и всегда несправедливое общество! – швыряют ему в лицо каждый день. Во второй картине антигерой кается в своих грехах перед всеми, в том числе перед многочисленными поклонниками на экране и в зрительном зале, признает свою вину, отказывается от своей маски. Такое чувство, что это Филлипс с Фениксом, неоднократно обвиненные за “Джокера” в экстремизме, каются, осознав, что ранее сотворили нечто слишком уж революционное.
“Зачем делать что-либо, если оно не пугает тебя до чертиков? – размышлял режиссер задолго до премьеры. – У меня пристрастие к риску. В смысле, он держит тебя ночью. Он заставляет твои волосы выпадать. Но это тревога, заставляющая тебя продолжать…
Встает вопрос: “Как мы можем превзойти себя?” И вы можете сделать это, только если делаете нечто опасное…” Теперь понятно, что Филлипс имел в виду риск не просто превращения второго “Джокера” в мюзикл (рискованный шаг сам по себе, но не окончательно – к этому жанру кинематографисты все еще возвращаются и наверняка еще будут возвращаться), а создания фильма, принципиально отвергающего зрителя. Особенно того зрителя, для которого Артур первой ленты был героем и который хотел увидеть его дальнейший восход. Грустный и жалкий Флек сам по себе не нужен ни Ли, ни публике – они жаждут Джокера. Как сознательный креативный выбор авторов это смелый ход, но, опять же, как способ уйти от обвинений в радикализме, разжигании насилия – какой угодно, только не смелый.

Грустнее всего то, что по-настоящему стоящие, магические моменты в ленте имеются. Первый поцелуй на фоне огня. Улыбка, нарисованная Ли на стекле во время визита к Артуру. Флек, напевающий “The Joker” Лесли Брикусса и Энтони Ньюли и приступающий к долгожданной, но всего лишь воображаемой расправе (единственная сцена, где он действительно Джокер). Пациенты, которые приветствуют своего героя, исполняя “When the Saints Go Marching In”. Все это есть, однако для спасения положения этого маловато.
Фильм о Джокере без Джокера – настоящего Джокера – это шутка без юмора. Это… как фильм о сироте-богатее, который пару раз надел ночью костюм Летучей Мыши, навернулся с крыши, понял, насколько глупо выглядит, и сжег дурацкий наряд ко всем чертям. Вроде и примерно то, а чего-то важного не хватает. Реализация амбиций автора, считающего себя отважным и ни от кого независящим? Наверное. Самобытное и заслуживающее внимания талантливое произведение? Не очень, скорее, просто попытка. Шаг в каком-либо направлении, интересном поклонникам персонажа и обещающем хоть какое-то будущее? К сожалению, нет.

Вадим Григорьев.

Страницы: 1 2